|
Добавлена: гена
Просмотров: 1157
Слов: 8644
В одном большом городе в Германии много лет тому назад скромно и тихо жил сапожник со своей женой. Сапожник сидел в лавке на углу улицы и чинил башмаки и туфли. Случалось ему иногда шить и новую обувь, если находились заказчики, но для этого ему каждый раз приходилось покупать кожу, так как он по бедности не имел запасов. Жена сапожника торговала овощами и фруктами, которые разводила в небольшом садике за городом, и многие охотно покупали у нее, так как она всегда была опрятно одета и умела привлекательно раскладывать свой товар.
У них был сын, хорошенький двенадцатилетний мальчик, очень стройный, даже высокий для своего возраста. Мать всегда брала его с собой на рынок и он ей помогал: зазывал покупателей и относил домой купленную женщинами или поварами провизию. Редко случалось ему возвращаться без какого-нибудь подарка: то бывало, принесет какой-нибудь цветок, то кусок пирога, то небольшую монету, потому что жители города, покупавшие у его матери, очень любили красивого мальчика и почти никогда не отпускали его с пустыми руками.
Однажды жена сапожника, как всегда, сидела на рынке, а пред нею стояло несколько больших корзин с капустой, разными кореньями и семенами, а в одной – корзине, поменьше, лежали груши и абрикосы. Яков – так звали мальчика – стоял возле матери и звонким голоском зазывал покупателей.
Как раз в это время на рынке появилась какая-то странная старуха; платье на ней было оборвано, лицо маленькое, острое, сморщенное от старости, с красными глазами и длинным крючковатым носом. Она шла, опираясь на длинную палку, хромала, шаталась из стороны в сторону, как будто на ногах у нее были колеса, того и гляди, она могла шлепнуться острым носом на мостовую.
Жена сапожника с удивлением посмотрела на нее. Вот уже шестнадцать лет, как она ежедневно сидит на рынке, но ни разу не приходилось ей видеть такой странной особы. Она даже невольно вздрогнула, когда старуха, хромая и пошатываясь, подошла к ней и остановилась перед ее корзиной.
– Это вы – Анна, торговка зеленью? – спросила старуха неприятным, хриплым голосом, беспрестанно тряся головой.
– Да, это я. – отвечала жена сапожника. – Что вам угодно?
– А вот посмотрим, есть ли у тебя то, что мне нужно. – отвечала старуха и нагнувшись над корзинами, стала рыться в них своими безобразными черными руками. Она вытаскивала из корзины коренья, поочередно подносила их к своему длинному носу и обнюхивала.
Жене сапожника было очень неприятно видеть, как старуха обращается с ее овощами, но она ничего не посмела сказать: ведь каждый покупатель имеет право осматривать товар, и к тому же старуха внушала ей какой-то непонятный страх.
Наконец, старуха, перерыв всю корзину, пробормотала:
– Дурной товар, дрянные коренья! Нет ничего, что мне нужно. То ли дело пятьдесят лет назад... Дурной товар...
Эти слова очень задели Якова.
– Послушай, ты, наглая баба! – закричал он с досадой. – Сначала рылась своими безобразными пальцами и перемяла всю нашу зелень, потом перенюхала все своим длинным носом, так что всякий, кто видел это, теперь не захочет покупать у нас, и ещё ругаешь наш товар! У нас сам герцогский повар покупает, не то что такие нищие, как ты!
Старуха покосилась на смелого мальчика, засмеялась противным смехом и сказала своим хриплым голосом:
– Так вот как, сыночек! Тебе, значит, не нравится мой прекрасный длинный нос? Погоди, и у тебя будет такой же, до самого подбородка!
Сказав это, она перешла к другой корзине, в которой лежала капуста, и снова стала перебирать руками великолепные белые кочни, сжимая их так, что они громко трещали, после чего в беспорядке бросала их назад в корзину и говорила:
– Плохой товар... скверная капуста.
– Да не качай же ты так безобразно головой! – ещё больше рассердился Яков. – Шея у тебя тонкая, словно кочерыжка, – она может переломишься, и тогда голова твоя упадет в корзину. А уж ее-то никто покупать не станет!
– Так тебе не нравится моя тонкая шея? – со смехом пробормотала старуха. – А у тебя ее совсем не будет; голова будет торчать прямо из плеч, чтобы не оторвалась от тела.
– Не говорите таких слов мальчику! – сказала, наконец, жена сапожника, рассерженная этим долгим осматриванием и обнюхиванием. – Если хотите купить что-нибудь, то поторопитесь; ведь вы только разгоняете у меня других покупателей.
– Хорошо, пусть будет по-твоему! – воскликнула старуха со злостью. – Я куплю у тебя эти шесть кочней. Только вот что: я ведь должна опираться на палку и сама нести их не могу, так что вели своему сынку, чтобы он отнес мне товар на дом. Я ему за это заплачу.
Яков отказался идти, так как понимал, что старуха, наверняка обидит его, но мать велела ему идти, так как считала тяжким грехом не помочь слабой, дряхлой женщине. Мальчик послушался, хотя при этом хныкал. Сложив капусту в платок, он пошел вслед за старухой по рынку.
Старуха шла очень медленно, и потому ей понадобилось добрых три четверти часа, пока она добралась до отдаленной части города и остановилась перед маленьким ветхим домиком. Она вынула из кармана старый заржавленный ключ, проворно всунула его в замочную скважину, и дверь с шумом раскрылась. Но как же удивился Яков, когда вошел в дом! Внутренность его была великолепно убрана; потолок и стены были мраморные, мебель из лучшего черного дерева украшена золотом и драгоценными камнями; пол же был весь из стекла и такой гладкий, что мальчик несколько раз поскользнулся и упал.
Между тем старуха достала из кармана серебряный свисток. Раздался резкий, пронзительный звук. В ту же минуту по лестнице сбежало несколько морских свинок. Якову показалось очень странным, что они ходили на двух ногах, обутых вместо башмаков в ореховые скорлупки, носили человеческое платье и даже шляпы по последней моде.
– Где мои туфли, негодные твари? – крикнула старуха и так сильно ударила их палкой, что свинки с криком подскочили вверх. – Я ещё долго должна стоять тут?
В одну минуту свинки взбежали вверх по лестнице и вернувшись с парой кокосовых скорлупок, подбитых кожей, проворно надели их старухе на ноги.
И в тот же миг прежней хромоты и пошатывания как не бывало. Старуха отбросила в сторону палку и проворно побежала по стеклянному полу, увлекая за собою Якова. Наконец, они остановились в комнате, наполненной всякой утварью, придававшей ей вид кухни, хотя столы из красного дерева и диваны, покрытые драгоценными коврами, могли стоять и в любой роскошной гостиной.
– Присядь тут, – сказала старуха очень ласково, усаживая Якова в угол дивана и ставя пред ним стол таким образом, чтобы он не мог оттуда выйти. – присядь! Ты, наверно, устал: тебе ведь пришлось нести немалую тяжесть: человеческие головы не очень-то легки.
– О чём это вы, бабка, говорите? – воскликнул мальчик. – Конечно, я устал, но ведь то, что я нес, были лишь кочни капусты, которые вы купили у моей матери.
– Как же, много ты знаешь! – сказала старуха со смехом и подняв крышку с корзины, она вытащила оттуда за волосы человеческую голову.
Мальчик чуть не упал в обморок от испуга. Он не мог понять, как это все могло случиться, и при этом невольно подумал об опасности, которая угрожала его матери, если б кто-нибудь узнал об этих человеческих головах.
– Надо ещё чем-нибудь вознаградить тебя за твою вежливость, – пробормотала старуха. – Вот подожди немного, я сварю тебе суп, которого ты не забудешь на всю жизнь.
Тут она снова засвистела. Снова появилось несколько морских свинок в человеческих платьях и передниках; за поясом у них торчали кухонные ложки и поварские ножи. За ними вприпрыжку прибежало множество белок в широких турецких шароварах и зеленых бархатных шапочках. Они, по-видимому, были поварятами. С величайшим проворством они лазали по висевшим на стенах полкам, доставали оттуда кастрюли и блюда, приносили яйца и масло, коренья и муку и все это ставили на плиту.
Старуха же в своих кокосовых скорлупках бегала и суетилась по комнате, и мальчик видел, что она старается сварить ему что-то очень вкусное.
Вот затрещал огонь под плитой, в кастрюле закипело, и приятный аромат разлился по комнате. Но старуха продолжала бегать туда и сюда, морские свинки за ней, и каждый раз, проходя мимо плиты, она совала свой длинный нос прямо в горшок.
Наконец, кушанье закипело, пар густыми клубами повалил из горшка, и пена полилась на плиту. Тогда старуха сняла горшок с плиты, вылила содержимое его в серебряную тарелку и поставила ее перед Яковом.
– Вот тебе, сыночек! – сказала она ласково. – Покушай этого супа, тогда у тебя будет все то, что тебе так понравилось у меня. Будешь и ты искусным поваром, но корешка, корешка-то не найдешь, потому что его не оказалось в корзине твоей матери!
Мальчик не понял, о чем старуха говорит; да он и не пытался понять: все его внимание было поглощено супом, который ему очень понравился. Правда, мать не раз готовила для него разные лакомые блюда, но такого супа он никогда еще не пробовал. От супа исходил чудный аромат трав и кореньев; при этом он был и сладок, и кисловат, и чрезвычайно крепок.
Пока Яков доедал последние ложки лакомого блюда, морские свинки зажгли аравийский ладан, и комната наполнилась голубоватым дымом. Все гуще и гуще становился этот дым, а запах ладана усыпительно действовал на мальчика. Несколько раз он вспоминал, что ему пора возвратиться к матери, но вслед за тем его снова одолевала сильная дремота – он забывался и наконец, крепко заснул на диване у старухи.
Странный сон он увидел. Ему приснилось что старуха сняла с него одежду и одела в беличью шкуру. Теперь он мог прыгать и лазить не хуже белок. Он жил вместе с белками и морскими свинками, которые оказались очень благовоспитанными особами, и вместе с ними прислуживал старухе. Сначала ему поручали только чистку сапог, то есть он должен был натирать до блеска маслом кокосовые скорлупки, служившие старухе туфлями. Так как дома ему часто приходилось исполнять подобную работу, то он справлялся с нею наилучшим образом. Через год – снилось ему дальше – ему стали поручать более тонкую работу. Вместе с несколькими другими белками он должен был ловить и собирать пылинки, а потом просеивать их сквозь тончайшее волосяное сито. Дело в том, что старуха считала пылинки питательными веществами, а так как она за неимением зубов не могла разжевать ничего твердого, то ей пекли хлеб исключительно из пылинок.
Еще через год он был переведен в разряд слуг, собиравших воду для питья старухи. Только не думайте, что она велела для этого вырыть бассейн или доставить во двор бочку, чтобы собирать в нее дождевую воду, – нет, у нее дело было обставлено похитрее. Белки, а в том числе и Яков, должны были собирать в ореховые скорлупки росу с роз, которую старуха употребляла для питья, а так как она пила очень много, то у водоносов работа была нелегкая.
Прошел еще год, и Якова перевели на домашние работы. Ему поручено было содержать в чистоте пол, но так как последний был из стекла, на котором можно было заметить малейшее дыхание, то и эта работа была тоже не из легких. Чтобы вытирать пол, Яков должен был обертывать ноги старым сукном и разъезжать таким образом по всем комнатам.
Наконец, на пятый год его перевели на кухню. Это была почетная должность, которой можно было достигнуть только после продолжительного искуса. Яков прошел все степени, начиная с поваренка до первого повара, и достиг такой ловкости и уменья во всем, что касается кухни, что часто дивился самому себе. Самые замысловатые блюда, паштеты из двухсот снадобьев, супы из всевозможных кореньев и зелени – все это он научился приготовлять, и притом необыкновенно скоро и вкусно.
Так провел он около семи лет на службе у старухи. И вот однажды она сняла кокосовые туфли и, взяв в руку корзину и клюку, собралась уходить. Она приказала Якову, чтобы к ее возвращению он ощипал курицу, начинил ее зеленью и хорошенько зажарил. Так Яков и сделал. Свернув курице шею, он обварил ее кипятком, искусно ощипал перья, соскоблил кожу, чтобы она стала гладкая и нежная, и вынул из курицы внутренности. Потом он начал собирать коренья, которыми должен был ее начинить. В кладовой он увидел стенной шкафчик, дверь которого была полуотворена и которого он до сих пор ни разу не замечал. Он с любопытством заглянул туда. В шкафу стояло множество корзинок, из которых исходил сильный приятный запах. Он открыл одну из корзинок и нашел в ней растение какой-то особенной формы и цвета. Стебли и листья его были голубовато-зеленые, а цветок огненнокрасный, с желтой каймой. Яков задумчиво поглядел на этот цветок, понюхал его и вспомнил, что он так же сильно пахнет, как тот суп, которым когда-то угостила его старуха. Запах был такой сильный, что он начал чихать – раз, другой, и, наконец, он начал чихать так сильно, что проснулся.
Он лежал на диване старухи и удивленно осматривался кругом. "Удивительно, как можно видеть такие вздорные сны. – сказал он самому себе – И притом с такой ясностью! Ведь я готов был поклясться, что был белкой, товарищем морских свинок и всякой другой нечисти и наконец, сделался великим поваром. Вот уж посмеется матушка, когда я ей расскажу все это! Впрочем, не будет ли она меня бранить за то, что я заснул в чужом доме, вместо того чтобы помогать ей на рынке?" С этими мыслями Яков поднялся с места, чтобы уйти домой, но все его тело так онемело от сна, в особенности затылок, что он не мог повернуть головы. Он невольно рассмеялся над собою и над своею сонливостью, так как каждую минуту стукался носом то о шкаф, то о стену или же задевал им за косяк двери. Белки и морские свинки с визгом бегали вокруг него, как будто желая его проводить. На пороге он обернулся и пригласил их последовать за собой, но они побежали обратно в дом и только издали провожали его жалобным визгом.
Улица, куда привела его старуха, находилась в очень отдаленной части города, и Яков едва мог выбраться из узких переулков. Там была страшная толкотня. По всей вероятности, думал он, где-нибудь поблизости показывают карлика, так как он поминутно слышал возгласы:
– Ничего себе, посмотрите на этого безобразного карлика! Откуда он такой взялся? Какой у него длинный нос и как смешно голова торчит у него прямо на плечах! А руки-то, руки какие у него черные, безобразные!
В другое время Яков и сам побежал бы за толпой, потому что очень любил смотреть на великанов, карликов и вообще на всякие диковинки, но на этот раз ему было не до этого: он спешил вернуться к матери.
Ему стало как-то жутко, когда он пришел на рынок. Мать все еще сидела на своем месте, и в корзине у нее оставалось довольно много овощей, – следовательно, он проспал недолго. Однако ему еще издали показалось, что мать сидит какая-то грустная, потому что она не зазывала покупателей, а сидела неподвижно, подперев голову рукой; а когда он подошел поближе, то ему показалось даже, что она бледнее обыкновенного. С минуту он простоял в нерешительности, не зная, что делать но потом собрался с духом, подошел к ней сзади, ласково опустил руку на ее плечо и сказал:
– Что с тобой, мама, ты сердишься на меня?
Мать обернулась, но в ту же минуту отшатнулась от него с криком ужаса.
– Что тебе нужно от меня, гадкий карлик?! – воскликнула она. – Отойди от меня, я терпеть не могу подобных шуток!
– Но, мама, что с тобой? – спросил Яков с испугом. – Ты, наверно, нездорова. Почему ты гонишь меня, своего сына?
– Я уже сказала тебе: убирайся прочь! – возразила она со злостью. – От меня ты ничего не добьёшься со своими шутками, уродливое создание!
"Вот горе-то, она совсем помешалась! – подумал огорченный Яков. – Как бы мне отвести ее домой?.."
– Мама, будь же рассудительна, посмотри на меня хорошенько, – ведь я твой сын Яков...
– Нет, всему есть предел! – воскликнула мать, обращаясь к соседке. – Посмотрите на этого безобразного карлика! Вот он стоит передо мной и разгоняет покупателей, и еще издевается над моим несчастьем. Этот бессовестный урод не стыдится уверять меня, будто он – мой сын Яков.
Тут соседки с шумом поднялись и осыпали Якова отборнейшей бранью: ведь торговки, как известно, на этот счет мастерицы:
- Ах ты, дрянь! Какое ты имеешь право издеваться над бедной женщиной?! Её сына украли семь лет назад. Причём, красивый мальчик был. Пошёл вот отсюда, иначе мы тебе такую трёпку зададим, что никогда не забудешь!
Яков ничего не понимал. Что здесь происходит?! Ведь только сегодня утром он пришёл с матерью на рынок, помог ей разложить товар, потом отправился со старухой, поел у нее супу, вздремнул маленько и вернулся на рынок, а мать и соседки говорят о каких-то семи годах да еще называют его безобразным карликом. Что же такое случилось с ним? Однако, убедившись, что мать не хочет его знать, он с трудом удержался от слез и печально побрел в лавку, где отец его днем занимался починкой обуви. "Посмотрим. – подумал он. – Может быть, он узнает меня; я встану у дверей и заговорю с ним".
Дойдя до лавки сапожника, он остановился перед дверью и заглянул туда. Отец был так углублен в работу, что сначала и не заметил его, но когда случайно взгляд его упал на дверь, он выронил из рук сапог, шило, дратву и воскликнул с ужасом:
– Ничего себе, такое не каждый день увидишь!
– Добрый вечер, хозяин! – сказал Яков, входя в лавку. – Как идут дела?
– Плохо, очень плохо, маленький господин! – ответил отец, к великому изумлению Якова: как видно, он тоже не узнал сына. – Дело у меня плохо спорится, я одинок, становлюсь старым, а держать подмастерья мне не по карману.
– А разве у вас нет сына, которого вы могли бы мало-помалу приучить к делу? – продолжал расспрашивать Яков.
– Был у меня, конечно, сын. Теперь он был бы уже стройным, ловким девятнадцатилетним парнем и мог бы стать мне отличным помощником. То-то была бы жизнь! Когда ему было еще двенадцать лет, он проявлял уже большие способности и ловкость и кое-что уже смыслил в ремесле. И красавчик был! Будь он сейчас при мне, у меня было бы столько заказчиков, что я перестал бы чинить старье и шил бы только новые башмаки. Да видно, этому не суждено было исполниться!
– А где же теперь ваш сын? – спросил Яков дрожащим голосом.
– Об этом знает один Бог! – ответил сапожник. – Лет семь тому назад его украли у нас на рынке.
– Семь лет?! – воскликнул Яков с ужасом.
– Да, маленький господин, семь лет тому назад. Я еще, как сейчас, помню, как жена моя вернулась домой с криком и плачем, что мальчик целый день не возвращался, и что она искала его повсюду и не нашла. Я всегда опасался, что так случится. Наш Яков был мальчик красивый, это правда – жена гордилась им и была довольна, когда чужие его хвалили. Часто она посылала его с овощами в богатые дома; положим, это было выгодно, потому что его каждый раз щедро награждали за это, а все-таки не раз говорил я ей: "Смотри, город велик, злых людей хватает, смотри в оба за Яковом!" В конце концов так и случилось. Однажды пришла на рынок безобразная старуха, накупила столько овощей, что не могла сама снести их домой; жена моя, по доброте своей и послала с ней мальчика, с тех пор – только мы его и видели.
– И это случилось семь лет тому назад, говорите вы?
– Да, весной исполнится семь лет. Уж мы искали его, искали, ходили из дома в дом и везде расспрашивали о нем. Многие знали нашего мальчика, любили его и помогали нам в розысках, но все было напрасно. Да и той проклятой старухи, которая купила у нас овощи, также не могли отыскать. Только одна старая-престарая женщина, прожившая уже на свете девяносто лет, сказала, что это, вероятно, злая волшебница, которая каждые пятьдесят лет приходит в город, чтобы закупить себе разные травы.
Сказав это, отец Якова снова взял в руки башмак и обеими руками вытащил дратву. И тут только Яков наконец понял, что с ним случилось. Значит, то что показалось ему сном, оказывается, произошло в действительности и что он в самом деле под видом белки прослужил у старухи семь лет. Он был шокирован: как, целых семь лет жизни украла у него старуха, и что он из этого имеет? Разве то, что он теперь может чистить туфли из кокосовых скорлупок, мести стеклянные полы, или то, что он научился от морских свинок всем тайнам поварского искусства?
Так простоял он несколько минут, раздумывая о случившемся, пока отец не спросил его:
– Не угодно ли вам заказать у меня что-нибудь, молодой господин? Может быть, пару новых туфель, или. – прибавил он, улыбаясь. – футляр для вашего носа?
– Какое вам дело до моего носа? – спросил Яков. – Зачем мне к нему футляр?
– Ну, – ответил сапожник. – как угодно. Что касается меня, то будь у меня такой ужасный нос, я бы непременно заказал для него футляр из розовой кожи. Посмотрите, у меня как раз есть хорошенький кусочек. Правда, для вашего носа потребуется не меньше аршина, но зато, по крайней мере, вы будете в безопасности. Ведь вы, наверно, стукаетесь носом о каждый косяк, о каждую карету, от которой хотите посторониться?
Яков онемел от изумления. Он ощупал свой нос. О, ужас! Нос оказался необыкновенно толстым, а длиной – чуть ли не в две ладони. Итак, скверная старуха изуродовала даже его внешность! Вот почему мать не узнала его, вот почему все называли его безобразным карликом!
– Хозяин. – сказал он, чуть не плача. – Нет ли у вас маленького зеркальца, в которое я мог бы посмотреть на себя?
– Молодой человек, – возразил отец серьезным тоном. – незачем вам, при вашей-то наружности, ежеминутно глядеться в зеркало. Отучите себя от этой смешной привычки.
– Ах, дайте мне все-таки посмотреться в зеркало! – воскликнул Яков. – Уверяю вас, что я делаю это не из тщеславия...
– Слушайте, оставьте меня в покое, нету у меня зеркала! У жены моей было одно малюсенькое, но я не знаю, куда она его дела. Если вам так не терпится посмотреть на себя, то вон там, через улицу, живет цирюльник Урбан; у него есть зеркало в два раза больше вашей головы; идите к нему, а пока прощайте!
С этими словами отец тихонько выпроводил его из лавки, запер за ним дверь на ключ и снова сел за работу. Яков же, глубоко огорченный, отправился через улицу к цирюльнику Урбану, которого еще помнил по прежнему времени.
– Здравствуйте, Урбан! – сказал он ему. – Я пришел попросить у вас маленькой услуги: будьте любезны, позвольте мне посмотреться в ваше зеркало.
– С удовольствием, вот оно! – воскликнул цирюльник, смеясь, и все посетители, которым он собирался брить бороды, расхохотались вслед за ним. – Что и говорить, вы красавец хоть куда, стройный, изящный! Шея у вас, как у лебедя, ручки, как у королевы, а нос такой, лучше которого и не найдешь. Правда, вы немного тщеславны, но так и быть, поглядите на себя! Пусть не говорят добрые люди, что я из зависти не позволил вам полюбоваться собою.
Неудержимый хохот присутствующих сопровождал слова цирюльника. Яков же между тем подошел к зеркалу и взглянул на себя. Слезы выступили у него на глазах. "Да, конечно, в таком виде ты не могла узнать своего сына, любезная мама! – сказал он самому себе. – Не такой он был в те счастливые дни, когда ты гордилась им перед всеми!"
И действительно, перемена была ужасающая: глаза стали крошечными, как у свиньи, огромный нос висел ниже подбородка, шея как будто совсем исчезла, так что голова прямо торчала на плечах, и только с трудом он мог поворачивать ее направо или налево. Ростом он был не выше, чем тогда, когда ему было двенадцать лет. Но в то время, как другие юноши от двенадцати до девятнацатилетнего возраста растут в вышину, он вырос в ширину: спина и грудь у него были широкие и выгнутые и походили на туго набитые мешки. Это толстое туловище держалось на маленьких, слабых ножках, которым такая тяжесть была не под силу. Зато его руки были такой же длины, как у обыкновенного взрослого человека. Ладони толстые, коричневые, пальцы длинные, паукообразные, и когда он вытягивал руки, то мог, не сгибаясь, достать ими до полу. Вот каким уродом стал теперь бедняга Яков...
Теперь он вспомнил тот момент, когда старуха подошла к корзинам его матери. Всё, что он тогда в ней выругал, перешло к нему: длинный нос, безобразные пальцы. А шеи у него вообще не стало. Яков понял, что это старуха отплатила ему за обиду.
– Ну что, достаточно налюбовался собой, мой принц? – сказал цирюльник, подходя к Якову и со смехом рассматривая его. – Право, даже во сне нельзя увидеть ничего более смешного. А знаете, я вам сделаю предложение, маленький человечек. Хотя моя цирюльня и из лучших, но последнее время у меня не так много посетителей, как прежде, и в том виной мой сосед, цирюльник Шаум, который где-то отыскал великана, заманивающего к нему публику. Но великан-то – невелика редкость, а вот такой человек, как вы, – это дело другого рода. Поступайте ко мне на службу, любезный! Вы получите квартиру, стол, одежду – все, что вам нужно, а за это вы будете каждое утро стоять у дверей и зазывать посетителей. Вы будете взбивать пену и подавать гостям полотенце, и будьте уверены, что мы оба не останемся внакладе. У меня будет больше посетителей, чем у Шаума с его великаном, а вам все охотно будут давать на чай.
Яков в глубине души был глубоко возмущен этим предложением. Но – увы! – он должен был теперь привыкать к подобным оскорблениям. Поэтому он насколько мог спокойно заявил цирюльнику, что у него нет времени для подобной службы, и ушёл.
Но хотя злая старуха придала ему уродливый вид, она все же, как видно, ничего не могла сделать с его умственными способностями. Это он сознавал вполне ясно, потому что теперь он думал и чувствовал далеко не так, как семь лет тому назад. Яков за этот промежуток времени стал умнее и рассудительнее. И действительно, он не горевал о своей утраченной красоте, не плакал из-за своего безобразия; его огорчало лишь то, что и мать и отец его прогнали, как собаку. Однако он всё-таки решился сделать еще одну попытку поговорить с матерью.
Он снова подошел к ней на рынке и попросил спокойно выслушать его. Он напомнил ей о том дне, когда ушел со старухой, напомнил ей разные случаи из своего детства, и сказал, что старуха околдовала его за то, что он её оскорбил. Жена сапожника не знала, что и подумать. Все, что Яков рассказывал о своем детстве, было совершенно верно, но когда он сказал, что он семь лет был белкой, – то она никак не могла поверить, чтоб такое могло быть. А когда она при этом еще взглядывала на карлика, то приходила в ужас от его уродства и окончательно отказывалась верить, что это ее сын. Однако она сочла более благоразумным переговорить с мужем. Собрав свои корзины, она велела Якову следовать за ней, и они отправились в лавку сапожника.
– Послушай, – сказала она мужу. – этот вот человек уверяет, что он наш пропавший сын Яков. Он рассказал мне всё: как его украли у нас семь лет тому назад и как его заколдовала волшебница...
– Вот как?! – со злостью прервал её сапожник. – Так он, значит, тебе это рассказал?! Постой же ты, негодяй! Ведь всё это я сам с час тому назад рассказал ему, а он, оказывается, отправился к тебе, чтоб морочить тебе голову. Так ты, значит, заколдован, сыночек? Погоди же, я сейчас сниму с тебя колдовство!
С этими словами он схватил пучок ремней, которые только что нарезал, бросился на карлика и так хлестнул его по спине и длинным рукам, что тот закричал от боли и с плачем убежал прочь.
В городе очень трудно было найти человека, который готов был помочь несчастному, обладающему такой смешной наружностью. Бедный карлик оставался весь день без пищи и питья и вечером должен был избрать для ночлега церковную паперть, несмотря на то, что ступени ее были и жестки и холодны.
На другое утро, проснувшись на заре, Яков серьезно задумался о том, как найти себе пропитание, так как отец и мать окончательно прогнали его. Служить вывеской для цирюльника или показывать себя за деньги ему не позволяла гордость. Что же ему оставалось делать? Но тут вдруг ему пришло в голову, что будучи белкой, он сделал большие успехи в поварском искусстве. Он справедливо полагал, что не уступит в этом деле никакому повару, и решил воспользоваться своими познаниями по этой части.
Как только улицы стали оживляться, он отправился в город. Он знал, что герцог, повелитель страны, был большой любитель хорошего стола и собирал у себя искусных поваров из разных стран света; к его-то дворцу и отправился наш карлик. Когда он подошел к наружным воротам, караульные спросили, что ему нужно, и стали над ним насмехаться. Но он потребовал, чтобы его повели к главному смотрителю над кухней. Караульные расхохотались и повели его через парадные двери. Повсюду на его пути слуги останавливались, глядели на него и со смехом сопровождали его, так что, когда он стал подниматься по лестнице дворца, за ним тянулся уже длинный хвост всяческой прислуги. Конюхи побросали свои скребницы, скороходы бежали со всех ног, полотеры забыли выколачивать ковры; все бегали и суетились так, как будто неприятель стоял у ворот. Со всех сторон раздавались крики: "Карлик, карлик! Видели вы карлика?" Наконец, в дверях появился смотритель дворца с гневным лицом, держа в руке огромный хлыст.
– Что тут за шум? Разве вы не знаете, собаки, что герцог еще спит?
С этими словами он взмахнул хлыстом и далеко не деликатно опустил его на спины ближайших конюхов и привратников.
– Ах, господин! – вскричали они. – Да разве вы не видите? Ведь мы привели карлика, да такого, какого вы, наверно, никогда не видали.
Смотритель дворца теперь только увидел Якова и с трудом удержался от смеха, так как боялся уронить этим свое достоинство. Поэтому он, разогнав хлыстом толпу, повел карлика в дом и спросил, что ему нужно. Но услыхав, что тот хочет видеть смотрителя над кухней, возразил:
– Ты, верно, ошибся, голубчик! Ведь ты хочешь ко мне, к смотрителю дворца? Ты хочешь сделаться лейб-карликом герцога, не правда ли?
– Нет, господин, – ответил Яков. – я искусный повар и умею приготовлять всевозможные редкие блюда. Соблаговолите отвести меня к главному смотрителю над кухней; быть может, ему пригодятся мои услуги.
– Как угодно, маленький человек, а все-таки ты нерассудительный малый. В кухню – вот выдумал! Ведь, будучи лейб-карликом, ты мог бы ничего не делать, есть и пить вдоволь и носить прекрасное платье. Ну, да мы еще увидим, вправду ли ты настолько искусен, чтобы быть поваром у герцога. А для поваренка ты слишком хорош.
С этими словами смотритель дворца взял его за руку и повел в комнаты главного смотрителя над кухней.
– Господин! – сказал карлик и поклонился так низко, что коснулся носом ковра, покрывавшего пол. – Не нужен ли вам искусный повар?
Главный смотритель над кухней оглядел его с ног до головы и разразился громким хохотом.
– Что, это ты хочешь стать поваром? Неужели ты думаешь, что сможешь достать до плиты, даже ставши на цыпочки и высунув голову из плеч? Нет, крошка, тот, кто прислал тебя ко мне, хотел, видно, посмеяться над тобой.
Говоря это, смотритель над кухней заливался смехом, а смотритель дворца и все бывшие в комнате громко ему вторили.
Но карлик ничуть не смутился таким приемом.
– Послушайте. – продолжал он. – что вам стоит рискнуть парой яиц, небольшим количеством вина, муки и кореньев? Ведь у вас этого добра вдоволь. Прикажите мне приготовить какое-нибудь лакомое блюдо, дайте мне все, что нужно для этого, и оно будет приготовлено на ваших же глазах, да так, что вы сами должны будете сказать: "Он готовит по всем правилам искусства".
Так говорил карлик, и странно было видеть, как он при этом сверкал своими крошечными глазками, как жестикулировал своими тонкими паукообразными пальцами и как поворачивался во все стороны его длинный нос.
– Ладно, будь по-твоему! – воскликнул наконец смотритель над кухней и взял под руку смотрителя дворца. – Что ж, попробуем, хотя бы ради шутки! Пойдемте все на кухню.
Они миновали несколько залов и коридоров и, наконец, пришли в кухню. Это было большое, очень просторное помещение, великолепно устроенное. Под двадцатью плитами горел огонь; посредине комнаты протекал прозрачный ручеек, служивший одновременно и бассейном для рыбы. В шкафах из мрамора и драгоценного дерева были сложены разные припасы, которые необходимо иметь всегда под рукой, а по обеим сторонам кухни тянулись десять залов, в которых хранилось все, что только можно найти редкого и лакомого во всех странах востока и запада. Кухонная прислуга всякого рода бегала туда и сюда, гремела котлами и кастрюлями, вилками и половниками. Но когда главный смотритель над кухней появился среди них, они все безмолвно выстроились в ряд, так что слышен был лишь треск огня и журчание воды.
– Какой завтрак заказал герцог на сегодня? – спросил смотритель у первого повара, заведовавшего завтраками.
– Его высочеству угодно было заказать датский суп и красные гамбургские клецки.
– Хорошо, – продолжал смотритель над кухней. – ты слышал, что заказал герцог? Считаешь ли ты себя способным приготовить этот мудреный суп? Что касается клецек, то ты, во всяком случае, не сделаешь их, – это наша тайна.
– Нет ничего легче! – возразил карлик, к всеобщему – удивлению, так как будучи белкой, он часто готовил это блюдо. – Для супа дайте мне такие-то и такие коренья, такие-то пряности, кабаний жир и яйца. Что же касается клецок. – продолжал он потише, так, чтобы его могли слышать только смотритель над кухней и первый повар – то для них мне нужно мясо четырех сортов, немного вина, утиный жир, имбирь и одна травка, называемая "желудочной".
– Ничего себе! – воскликнул повар с изумлением. – Ведь он назвал все, как есть, а про желудочную травку мы и сами не знали. Нет сомнения, от нее клецки будут еще вкуснее; положительно, ты не повар, а совершенство!
– Никогда бы не поверил этому! – сказал главный смотритель над кухней. – Ну что ж, пусть покажет образец своего искусства. Дайте ему все, что нужно, и пусть он приготовит завтрак.
Так и было сделано. На плите все приготовили для завтрака, но тут оказалось, что карлик едва может достать до нее носом. Тогда к плите приставили два стула, положили на них мраморную доску, и Яков взобрался на нее, чтобы показать свое искусство. Кругом со всех сторон расположились повара, поварята и всякая другая кухонная прислуга. Все с изумлением глядели, как быстро и ловко все спорилось у него в руках. Когда все нужные приготовления были окончены, он приказал поставить оба блюда на огонь и варить до тех пор, пока он не велит снять. Потом он начал считать: раз, два, три и т.д., и когда сосчитал ровно пятьсот, крикнул: "Стой!" Немедленно горшки были сняты с огня, и карлик пригласил смотрителя отведать его кушанье.
Главный повар приказал поваренку принести золотую ложку, сполоснул ее в ручейке и передал смотрителю над кухней. Тот с торжественным видом подошел к плите, зачерпнул ложкой супа, отведал его, зажмурил глаза и даже прищелкнул от удовольствия языком.
– Великолепно, клянусь здоровьем герцога, великолепно! Не отведаете ли и вы, господин смотритель дворца?
Тот поклонился, взял ложку, отведал и в свою очередь пришел в восторг:
– Нет, господин повар, вы, конечно, знаток своего дела, но вам никогда еще не удавался такой суп и такие клецки, какие приготовил этот карлик!
Отведал и сам повар, после чего почтительно пожал руку карлику и сказал:
– Да, крошка, ты знаток своего дела! Эта желудочная травка придает всему какой-то особенный вкус.
Как раз в эту минуту в кухню вошел камердинер герцога и объявил, что герцог хочет завтракать. Немедленно блюда были поставлены на серебряные подносы и отосланы герцогу, старший же смотритель над кухней взял карлика под руку и увел в свою комнату, где вступил с ним в беседу. Но не прошло и нескольких минут, как явился посланный от герцога, чтобы позвать к нему смотрителя над кухней. Тот поспешно переоделся в парадное платье и последовал за посланным.
Герцог был в великолепном расположении духа: он съел все, что ему было подано на серебряных подносах, и вытирал себе бороду, когда к нему вошел смотритель над кухней.
– Послушай, смотритель. – сказал герцог. – Я всегда был доволен твоими поварами, но скажи, кто сегодня приготовил мой завтрак? С тех пор, как я сижу на троне моих предков, я никогда не ел ничего подобного. Скажи, как зовут этого повара, чтобы я мог послать ему в награду несколько червонцев.
– Государь, это престранная история! – отвечал смотритель над кухней и рассказал, как утром к нему привели карлика, который непременно хотел стать поваром.
Удивленный герцог велел призвать к себе карлика и спросил, кто он и откуда. Но Яков, конечно, не хотел говорить, что он заколдован и был раньше белкой. Однако он не совсем уклонился от правды, а рассказал только, что у него нет ни отца, ни матери и что он научился стряпать у одной старухи. Герцог не стал больше расспрашивать; его больше всего занимала странная наружность своего нового повара.
– Останься у меня! – сказал он. – Ты будешь получать ежегодно пятьдесят червонцев, праздничное платье и, сверх того, две пары панталон. За это ты будешь ежедневно готовить мне завтрак, следить за приготовлением обеда и вообще присматривать за кухней. А так как в моем дворце каждый получает особое прозвище, то ты будешь называться впредь Носом и занимать должность младшего смотрителя над кухней.
Карлик Нос поблагодарил герцога и обещал верно служить ему.
Итак, Яков был теперь пристроен. И надо отдать ему справедливость, он справлялся со своим делом как нельзя лучше.
Он сделался своего рода знаменитостью. Многие повара обращались к смотрителю над кухней с просьбой позволить им присутствовать при том, как стряпает карлик, а некоторые из вельмож добились позволения герцога посылать к нему на выучку своих слуг, что доставило ему немалый заработок. Впрочем, чтобы не возбуждать зависти в остальных поварах, карлик Нос отдавал в их пользу деньги, которые господа платили ему за обучение поваров.
Так прожил карлик Нос почти два года в довольстве и почете, и только мысль о родителях омрачала его счастье. Жизнь его текла безмятежно, без всяких приключений, до тех пор, пока не произошел следующий случай.
Необходимо заметить, что карлик Нос умел удачно делать всякого рода закупки. Поэтому всякий раз, когда ему позволяло время, он отправлялся сам на рынок, чтобы закупать дичь и зелень. Однажды утром он отправился в птичий ряд и стал искать жирных гусей, до которых герцог был большой охотник. Теперь уже никто не смеялся над карликом. Все почтительно ему кланялись и уступали дорогу. Любая торговка была бы счаслива, если бы он купил у неё гуся. Несколько раз прошел он по рядам, осматривая провизию.
Вдруг в конце одного ряда он заметил женщину, продававшую гусей, но в отличие от других торговок, не зазывавшую покупателей. К ней-то он и подошел и стал взвешивать и осматривать ее гусей. Найдя их достаточно жирными, он купил три штуки вместе с клеткой, взвалил на свои широкие плечи и направился домой. Однако по дороге ему показалось очень странным, что только двое из гусей гоготали и орали, как настоящие гуси, тогда как третья, гусыня, сидела тихо и испускала вздохи, как человек. "Надо поскорее заколоть ее, – подумал карлик, – не то она еще околеет". Но тут гусыня совершенно внятно и громко сказала:
– Если захочешь меня заколоть, я укушу тебя; если свернешь мне шею, сам сойдешь со мной в могилу.
Вне себя от изумления карлик Нос поставил клетку на землю, но гусыня по-прежнему смотрела на него своими прекрасными, умными глазами и продолжала вздыхать.
– Что это значит?! – воскликнул карлик Нос. - Никогда не видел говорящих гусей! Ладно, гусыня, успокойся, я не жесток и не лишу жизни такую редкую птицу. И всё-таки я думаю, что ты не была от рождения гусыней.
– Ты прав. – ответила гусыня. – Я, конечно, не родилась в этом позорном обличье. Увы, кто бы мог предположить, что я, дочь великого волшебника Веттербока, буду зарезана на кухне герцога...
– Будь спокойна! – утешил ее карлик. – Клянусь честью, тебе не будет сделано ничего дурного. Я устрою тебе помещение в моей комнате, буду доставлять тебе корм, а в свободное время будем беседовать. При первом удобном случае я выпущу тебя на свободу. Прочим же поварам я скажу, что я откармливаю тебя для герцога особенными травами.
Гусыня поблагодарила его со слезами на глазах. И карлик действительно сделал так, как обещал. Он заколол двух других гусей, для Мими же отвел отдельное помещение под предлогом, что хочет ее откармливать для герцога. Но он не давал ей обыкновенного гусиного корма, а доставлял ей печенья и сладкие блюда. Когда у него было свободное время, он отправлялся к ней и беседовал с ней. Они рассказали друг другу каждый свою историю, и Нос узнал таким образом, что гусыня была дочерью волшебника Веттербока на острове Готланде. Веттербок когда-то поссорился с одной старой феей, которая его победила с помощью хитрости и превратила его дочь в гусыню. Когда же карлик Нос рассказал Мими свою собственную историю, она сказала:
– Я тоже немного смыслю в этих делах: отец кое-что из своих знаний передал мне и сестрам. Ваш спор у корзины с овощами, твое внезапное превращение, когда ты понюхал какой-то травки, и те слова старухи, которые ты запомнил, свидетельствуют о том, что твои чары находятся в связи с травами, то есть, если ты отыщешь ту траву, которая фея сварила перед твоим превращением, то будешь избавлен от своего уродства.
Все это, конечно, было плохим утешением для карлика; в самом деле, как найти траву, которую не знаешь даже по названию? Но тем не менее он поблагодарил Мими и в глубине души почувствовал некоторую надежду.
Скоро после этого к герцогу приехал в гости его друг, один из соседних князей. Герцог по этому случаю позвал к себе карлика и сказал ему:
– Наступило время, когда ты должен доказать, что ты знаток своего дела. Князь, который приехал ко мне в гости, считается после меня величайшим знатоком по части еды, и кухня у него одна из лучших в мире. Постарайся же, чтобы мой стол возбудил удивление даже в нем. Старайся также, под страхом немилости, чтобы за все то время, которое он проведет при моем дворе, ни одно блюдо не подавалось дважды. Все, что тебе будет нужно, ты можешь требовать от моего казначея; хотя бы тебе пришлось растопить для этого мое золото и бриллианты, ты не должен остановиться ни перед чем. Я готов лучше остаться бедняком, чем ударить лицом в грязь перед своим гостем.
Так сказал герцог, и карлик ответил:
– Воля ваша, государь, будет исполнена! Сделаю так, чтобы вашему гостю здесь все понравилось.
Крошечный повар нашел теперь случай выказать свое искусство во всем его блеске. Он не щадил сокровищ своего хозяина, да и себя ничуть не берег: целый день его можно было видеть перед плитой окутанным облаками пара, и голос его беспрестанно звучал в огромной кухне, раздавая приказания целой армии поваров и поварят.
Приезжий князь провел уже две недели в гостях у герцога и по-видимому, чувствовал себя прекрасно. Ежедневно гость и хозяин пять раз садились за стол, и герцог был в высшей степени доволен искусством карлика. На пятнадцатый день герцог позвал карлика к своему столу, представил его гостю и спросил последнего, доволен ли он его поваром.
– Ты прекрасно готовишь, – ответил гость, обращаясь к карлику. – и понимаешь, что значит вкусно есть. За все время, пока я здесь, ты ни разу не повторил ни одного блюда, и все они тебе великолепно удавались. Но скажи мне, почему ты до сих пор еще ни разу не подавал к столу царя всех блюд – паштет-сюзерен?
Карлик вздрогнул: он никогда не слышал о таком паштете. Но он сохранил наружное спокойствие и ответил:
– О господин, я надеялся, что ты еще долго будешь у нас, вот почему я и медлил с этим блюдом. Чем же другим мог я почтить тебя в день отъезда, как не царем паштетов?
– Вот как! – заметил герцог, смеясь. – А что касается меня, то ты, вероятно, ждал дня моей смерти, чтобы угостить меня этим кушаньем. Ведь ты мне еще ни разу не подал этого паштета. Ну нет, любезный, придумай что-нибудь другое для прощального обеда, а паштет этот ты должен завтра же подать на стол.
– Как угодно моему государю! – ответил карлик и удалился. Но на душе у него было далеко не весело. Он чувствовал, что наступил день его срама и несчастья: ведь он не имел даже понятия о том, как приготовить этот паштет. Он пришел в свою комнату очень печальный, при мысли об ожидающей его участи, если он не приготовит паштет. Но тут Мими, расхаживавшая в его комнате, обратилась к нему с вопросом о причине его горя.
– Не печалься, – сказала гусыня, узнав в чем дело. – это блюдо часто подавалось за столом моего отца, и я приблизительно могу сказать тебе, что для него нужно. Возьми того-то и того-то в таком-то количестве; может быть это не совсем так, как нужно, но надеюсь, что эти господа не разберут, в чем дело.
Услышав это, карлик радостно вскочил с места, благословляя тот день, когда купил гусыню, и стал готовиться к завтрашнему дню. Сначала он сделал маленький пробный паштет и нашел его удачным; он дал отведать его главному смотрителю над кухней, и тот по обыкновению, рассыпался в похвалах его искусству.
На другой день он приготовил паштет как следует и послал его к столу герцога прямо из печки, предварительно украсив его цветами. Сам он надел свое лучшее парадное платье и отправился в столовую. Он вошел как раз в ту минуту, когда один из служителей был занят разрезанием паштета, который затем поднес на серебряных блюдах герцогу и его гостю. Герцог отрезал себе порядочный кусок и, проглотив его, поднял глаза к потолку и сказал:
– Да, недаром называют его царем паштетов! Но ведь и мой карлик – король всех поваров, не правда ли, любезный друг?
Гость отвечал не сразу: он предварительно проглотил несколько кусков с видом знатока, но потом улыбнулся насмешливо и таинственно.
– Да, штука приготовлена неплохо, – ответил он, наконец, отодвигая тарелку. – а все-таки это не то, что называется паштетом-сюзерен. Впрочем, я так и ждал.
Тут герцог от досады нахмурил лоб и даже покраснел от стыда.
– Ах ты, подонок! – воскликнул он. – Как ты посмел так огорчить своего государя?! Ты хочешь чтобы я велел отрубить твою большую голову в наказание за скверную стряпню?
– Ради Бога, государь, не гневайтесь: я приготовил это блюдо по всем правилам искусства; здесь есть все, что нужно. – сказал карлик, весь дрожа от страха.
– Врешь, негодяй! – возразил герцог, толкнув его ногой. – Мой гость не сказал бы напрасно, что тут чего-то недостает. Я велю разрубить тебя самого и запечь в паштет, урод ты этакий!
– Сжальтесь! – воскликнул карлик, обращаясь к князю.– Скажите мне, чего не хватает в этом паштете, чтобы он пришелся вам по вкусу. Не дайте мне умереть из-за какой-нибудь недостающей крупицы муки или кусочка мяса.
– Это тебе мало поможет, любезный Нос, – ответил гость со смехом. – я и не сомневался, что ты не приготовишь этого паштета, так как мой повар. Ну так слушай: в нем недостает одной травки, которой здесь, в вашей стране, никто не знает, и которая называется "чихай-трава". Без нее паштет не будет паштет-сюзерен, и твоему государю никогда не удастся кушать его в таком виде, в каком он подается мне.
При этих словах герцог пришел в ярость.
– А все-таки я буду есть его! – вскричал он со сверкающими глазами. – Клянусь моей герцогской короной, либо завтра у нас будет такой паштет, либо голова этого карлика будет красоваться на воротах дворца. Пошёл вон, собака! Даю тебе двадцать четыре часа, чтоб спасти свою жизнь.
Окончательно расстроенный, карлик снова ушел в свою комнату и стал жаловаться гусыне на свою горькую судьбу, так как до сих пор ни разу он не слышал о подобной траве.
– Ну, если дело только в этом. – сказала Мими. – То я могу помочь твоему горю, потому что мой отец научил меня распознавать все травы. Быть может, в другое время тебе не избежать бы смерти, но к счастью, теперь как раз новолуние, а трава эта цветет именно в начале месяца. Но скажи мне, есть ли тут поблизости старые каштановые деревья?
– Конечно! – ответил карлик с облегчением. – У озера, в двухстах шагах от дворца растет много этих деревьев. Но к чему тебе непременно каштаны?
– Потому что эта травка цветет только у подножья старых каштанов. – сказала Мими. – Пойдём, медлить нечего. Будем искать то, что тебе нужно. Возьми меня и когда выйдем из дворца, я помогу тебе в её поисках.
Карлик сделал так, как сказала гусыня, и отправился с ней к воротам дворца, но тут караульный протянул к нем ружье и сказал:
– Мой милый Нос, дело твое плохо: ты не смеешь выходить из дворца – мне строжайше запрещено выпускать тебя.
– Но ведь могу же я выйти в сад? – возразил карлик. – Сделай милость, пошли одного из твоих товарищей к смотрителю дворца и спроси у него, могу ли я отправиться в сад, чтобы поискать нужных мне трав.
Караульный осведомился, и позволение было получено. Сад был окружен высокими стенами, так что убежать из него не было возможности. Когда карлик Нос с гусыней очутились под открытым небом, он осторожно спустил ее на землю, и она быстро побежала к озеру, где росли каштаны. Сам он со стесненным сердцем последовал за ней: ведь это была его последняя, его единственная надежда! Если Мими не найдет травы, то он твердо решил лучше броситься в озеро, чем дать себя обезглавить. Мими искала напрасно. Она обошла все каштаны, переворачивала клювом малейшую травку – все было безуспешно. Из жалости и страха она даже заплакала, потому что ночь надвигалась и становилось все труднее различать в темноте.
Вдруг взгляд карлика устремился на другой берег озера, и он воскликнул:
– Посмотри, вон там, за озером, растет еще одно большое старое дерево. Пойдем поищем: быть может, там-то и расцветет мое счастье!
Гусыня вспорхнула и полетела впереди, а карлик побежал за ней, как только позволяли его маленькие ножки. Каштановое дерево бросало большую тень, и кругом было так темно, что почти ничего нельзя было уже разобрать. Но вдруг гусыня остановилась, от радости захлопала крыльями, потом поспешно опустила голову в высокую траву, что-то сорвала и поднесла это в клюве изумленному карлику.
– Вот твоя травка! Здесь ее растет такое множество, что у тебя не будет в ней недостатка.
Карлик задумчиво посмотрел на травку: от нее исходил какой-то особенный аромат, который невольно напомнил ему сцену его превращения. Стебелек и листья растения были зеленовато-голубые, а среди них красовался ослепительно-красный цветок с желтой каймой.
– Послушай! – воскликнул он. – Мне кажется, что это та самая трава, которая превратила меня в этого мерзкого карлика. Не попробовать ли мне сейчас же принять свой настоящий вид?
– Подожди, Яков, – сказала гусыня. – сначала набери горсть этой травы, а затем пойдем в комнату. Там ты заберешь свои деньги и все, что скопил, а потом уж мы испытаем силу этой травы.
Так они и сделали. Сердце карлика сильно билось от нетерпения. Забрав пятьдесят или шестьдесят червонцев, которые он успел скопить, и уложив свое платье в небольшой узел, он сказал:
– Наконец-то я избавлюсь от этого бремени! И глубоко засунув нос в траву, он стал вдыхать ее аромат.
Тут что-то затрещало и потянулось в его теле; он почувствовал, как он вытягивается, как голова его высовывается из плеч; он покосился глазом на свой нос и заметил, что тот становится все меньше и меньше; спина и грудь стали выравниваться, ноги становились все длиннее.
Мими с изумлением смотрела на него.
– О-о, какой ты стал большой, какой красивый! – воскликнула она. – Теперь в тебе не осталось ничего, что напоминало бы о твоем прежнем уродстве.
Обрадованный Яков, несмотря на свою радость, все-таки не забыл, как много он обязан своей спасительнице Мими. Хотя сердце влекло его отправиться прямо к родителям, он из благодарности подавил это желание и сказал:
– Кому, если не тебе обязан я своим исцелением? Если бы не ты, я никогда не нашел бы этой травки и навеки должен был бы оставаться карликом, а то и совсем погибнуть от руки палача. За это нужно отблагодарить тебя. Я возьму тебя к твоему отцу, быть может, он, столь опытный в волшебстве, сумеет и тебя избавить от злых чар.
Мими прослезилась от радости и согласилась. Якову удалось благополучно выбраться с нею из дворца, после чего они пустились в путь по направлению к морскому берегу, родине Мими, к волшебнику Веттербоку.
Веттербок снял чары со своей дочери. Мими вышла замуж за Якова. Потом волшебник отпустил их с богатыми подарками и они отправились к родителям Якова. Яков вернулся в родной город и когда родители его увидели, они с радостью признали в прекрасном молодом человеке своего пропавшего сына.
Теперь надо рассказать про герцога.
Когда на следующий день после ухода Якова, герцог, не получив паштета, захотел исполнить свою клятву и приказал отрубить карлику голову, последнего нигде не могли найти.
Тогда князь заявил, что герцог сам дал карлику возможность тайком убежать, чтобы не потерять своего лучшего повара, и назвал его обманщиком.
Оскорблённый герцог объявил князю войну, которая известна историкам названием "Травяной войны". Обе стороны дали много сражений, но в конце концов был заключен мир, который получил название "Паштетного", так как на празднике в честь примирения повар князя подал к столу настоящий паштет-сюзерен, которому герцог и оказал должную честь.
Ну вот, собтвенно и всё, что я хотел сказать.
О сказочнике
Музыка, спорт
|
